Глава 3. ПЕСНЬ ПОБЕДИТЕЛЯ

магазин линолеума и ковролина недорогой линолеум для кухни

Бесцельно побродив по фойе среди блеска орденов и бледных голодных лиц, мы с лейтенантом Белявским подходим к стеклянной витрине буфета. За стеклом навстречу нам сверкают астрономическими ценами самые изысканные деликатесы, какие только были в Москве в лучшие довоенные годы. Но цены! Стыдно смотреть, как люди, покрутившись у буфета как у музейной витрины, облизывая губы и глотая слюну, поворачивают назад с пустыми руками.

“Хорошо хоть мы без дам”, - стоически замечает Белявский, - “И на черта все это выставлено?! Уж лучше бы не раздражали воображение.”

Во втором отделении концерта коронным номером выступает Государственный джаз под руководством Заслуженного Артиста РСФСР Леонида Утесова. Утесов - популярнейший в Советском Союзе руководитель джаза, на которого возложена щекотливая задача подогнать западноевропейскую джазовую музыку к часто меняющимся потребностям социального заказа. Его интерпретация джаза попеременно воодушевляет аудиторию то фокстротом на стахановские мотивы, то маршем, громящим зарвавшихся империалистов. Сегодня он с помощью тромбонов и саксофонов вколачивает осиновый кол в могилу фашистской Германии.

Толстенький развязный человечек паясничает на эстраде. На нем традиционный артистический фрак с крахмальной грудью. В петлице вместо хризантемы поблескивает орден “Трудового Красного Знамени”. Потрясая руками в припадке патриотической лихорадки, Утесов выжимает из потеющего оркестра последние капли “Ленинградских волн”.

Самые большие симпатии публики Утесов стяжал себе своим знаменитым конферансом: “Живет моя семья богато и зажиточно! Сам я зарабатываю так тысяч двадцать… Дочка немного подрабатывает, тысяч пять… Ну, конечно, и муж-инженер помогает… Целых шестьсот целковых!” Аплодировали ему бешено, но этот конферанс он довольно скоро прекратил. Говорят, что его потом порядком таскали по НКВД.

В зале наступает минутная тишина. В оркестре какая-то заминка, шепот, суетня. Неожиданно за спинами зрителей вспыхивают дуговые лампы и перекрещиваются ярким трепещущим пятном на эстраде. В кресте дуговых ламп стоит Утесов, в руке он держит листок бумаги, рассыпавшиеся пряди волос падают на потный лоб. Маска паяца сброшена и вся фигура толстенького человека дышит неподдельным воодушевлением.

- “Товарищи! Друзья!” - раздается его голос.

Зал насторожился в ожидании. Затаили дыхание люди. Слышно как кто-то скрипит креслом в задних рядах.

Чеканя слова, срывающимся голосом Утесов бросает медленно и с расстановкой в настороженную тишину зала: “Приказ… Верховного… Главнокомандующего..!”

Замерли в томительном ожидании люди. Я слышу как стучит сердце в моей груди, как судорожно сжал ручку кресла старший лейтенант Белявский. Приказ мог быть только один.

“Сегодня, 2-го мая 1945 года, войска 1-го Украинского Фронта во взаимодействии с войсками…” - звучит вибрирующий голос с эстрады.

Я не вижу откуда идет этот голос. Он трепещет в моей груди, он поднимается к горлу как мой собственный голос. Вот она - Победа! Право, в содрогающихся каменных шахтах берлинских улиц, в броневом колпаке, штабного танка, в повседневной жизни солдата пафос боев и победы кажется куда проще и обыденнее, чем среди мраморных колонн этого зала. Там - это только решение боевой задачи, сводки с квадрата, движение цифр, металла, человеческих жизней. Здесь - это годы напряженного ожидания, безграничная радость и гордость народа. Каждый шаг Армии вперед воспринимается с болезненным трепетом как шаг к победе не ради самой победы, а как конец дням страха за жизнь мужа, отца, брата. Сердца трепещут в ожидании этого конца дням обезличивающего голода, беспросветной работы тыла для фронта. У всех в сердцах одно - скорей бы конец. Скорей!

Люди тыла больны хроническим психозом. Они непоколебимо уверены, что день победы, день окончания войны, мгновенно, как в детской сказке, не только принесет с собой избавление ото всех кошмаров военного времени, но и даст что-то большее, лучшее, чем они знали до войны. Этот массовый психоз последних дней войны пульсирует в глазах каждого. Это невидимый и неощутимый флюид, заполняющий надеждой опустошенные души людей. Стиснув челюсти, они идут к победе как бегун к финишу, отдавая последние силы, видя только заветную черту. Коснуться в последнем рывке грудью этой черты - и упасть замертво. Там будет хорошо. Там сладкий отдых, там заслуженная награда за самоотверженный труд, за пот, за кровь.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть человека на эстраде.

Голос в тишине зала поднимается и крепнет: “Сегодня наши войска, после ожесточенных и кровопролитных боев, овладели сердцем гитлеровской Германии - городом Берлин…” Голос Утесова захлебывается в хриплом торжествующем вопле.

Движимый единым внутренним порывом зал, как один человек, поднимается на ноги. Гром стихийных оглушительных аплодисментов потрясает мраморные колонны. Едва-ли эти стены слыхали что-либо подобное. Старший лейтенант Белявский и я до боли бьем в ладоши и смотрим в глаза другу-другу. При всяких других аплодисментах официального порядка советские люди предпочитают не встречаться взглядами. Здесь нам нечему стыдиться, нечего кривить душой.

Я оглядываюсь кругом. Это не искусственно подстроенная овация вождям Партии и Правительства, когда каждый углом глаз наблюдает, усердно ли аплодирует его сосед и в душе ожидает когда окончится снисходительное похлопывание ладоней председателя президиума, - дирижера балагана, - официальный знак к окончанию оваций. Это настоящая овация. В первый раз в моей жизни я не стыжусь аплодировать. В первый раз в моей жизни я вижу столь искреннее и горячее проявление чувств многолюдной аудитории. Гремят, не смолкают аплодисменты. Это русский народ стоя благодарит русского солдата за тяжелый боевой труд, за пролитую кровь.

Откуда-то издалека, заглушаемые бурей аплодисментов, доносятся слова: “В ознаменование победы над Берлином приказываю: сегодня, 2 мая 1945 года, в 22 часа по московскому времени произвести 20 орудийных салютов из 220 орудий в городе Москве и в городах-героях Сталинграде, Ленинграде, Одессе…”

Покинув концертный зал, мы выходим на площадь Свердлова. Еще не потухла малиновая полоса на закате. Светло небо над потонувшим в вечерних сумерках городом-победителем. Чернеют причудливыми силуэтами крыши домов на фоне угасающей лазури. Чудно прекрасны московские вечера в мае. Сказочны они, озаренные огнями победы, в победном венце военной славы.

Где-то далеко на Западе лежит в мертвой темноте другой город. Город, поверженный на колени. Не весело тому городу и его жителям. Еще дымятся развалины, бывшие когда-то уютными домами, где кипела тихая мирная жизнь. Еще валяются по улицам трупы, еще вчера не думавшие о смерти. Живые сидят запершись в своих квартирах без света и без огня, дрожа от каждого шороха за дверью. Могильным холодом дышит на них будущее. Они едва-ли и думают о будущем. Они еще не могут понять всей глубины той бездны, куда привела их человеческая гордыня.

“Да! Иногда и Москва может быть красивой”, - непроизвольно вырывается из груди старшего лейтенанта Белявского, всегда критикующего Москву в пользу Ленинграда.

Гаснут огни последнего салюта. В наступившей тишине в моих ушах звучат заключительные слова приказа: “Честь и слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!”

Да будет кровь, пролитая вами, пролита не напрасно…

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17